- Все то, что Ты сейчас говорила, говорил и я Отцу. Я взывал к Его милосердию, а Он - к моему. Ибо немилосердно было бы обречь миллиарды людей на болезни, голод, вырождение и вековые страдания. Но именно это теперь их и ждет. А милосердие заключается в том, чтобы позволить им умереть пусть и в великом страхе, но большинству - быстро и без непомерных мучений. Чудовищный взрыв, цунами, ряд землетрясений, ураганы, чума, долгая-долгая зима - и Земля вновь станет чистой и свободной. Люди были предупреждены об опасности, и не однажды. Иоанн, Нострадамус, Саровский - все имеющие уши могли слышать их. Но не услышали.

Он замолчал. Надвинулась пауза, тяжелая, как вечность.

Соседнее здание, медленно плывшее в море сияющего эфира, чуть заметно отдалилось. "Небесных воль сияющий кристалл" - сказал о нем поэт, каким-то чудом сумевший, лишь однажды и лишь на мгновение, заглянуть в невообразимое далеко. Но что-то изменилось в той реальности, к которой стремится всякий дух и прикосновение к которой недоступно почти ни для кого из живущих на скудной и темной земле. Из безмятежно-спокойных тона, которыми неслышимо звучало здание-гора-дерево-кристалл, превратились в устало-обреченные. И тогда Она поняла: решение принято, все слова бесполезны.

- Неужели нет выхода?

- Есть. Заставить их выполнять хотя бы элементарные заповеди. Вновь вселить в их души то, что когда-то называлось страх Божий. Лишить людей свободы выбора.

- Самим сделать то, чего много веков добивается Гагтунгр?

- Да. Именно перед таким подлым выбором стоит Отец. Tertium non datur.

Слова "подлый выбор" прозвучали тяжелым мрачным аккордом. В их обертонах были и отчаяние отца, вынужденного наказывать сына за тяжелый проступок, дабы он не повторял такого впредь, и чувство безысходности юноши, вынужденного жениться на нелюбимой и нежеланной, чтобы его ребенок не рос полусиротой, и горе женщины, жертвующей одной дочерью, чтобы спасти хотя бы одну из двух. Подлый выбор. При любом варианте в выигрыше оказывается Гагтунгр. А третье не дано. Tertium non datur...